1

Не верю в Евангелий от Юго-Западной железной дороги

Не верю в Евангелий от Юго-Западной железной дороги. 

— Я уже от этого вылечилась, — ответила она. Помолчали, поглощенные грохотом встречного поезда. 

Не верю в Евангелий от Юго-Западной железной дороги

— Знаете, — сказал вдруг Костюк, — моя врачебная практика началась с того, что я убил человека. И сегодня мне об этом напомнили.

— Во время операции аппендицита?  Улыбнулась Валентина. 

— Нет, нет, по-настоящему убил. То есть не я один, еще несколько со мной. Когда попал в плен, до нас бросили одного христопродавцы. Нашего же… Мы его задавили. 

Он посмотрел на свои ладони: сухие, крепкие руки с тщательно подстриженными ногтями.

— Но то была война, необходимость. А уже спустя я сделал такую дрянь, что нужно мне руки отбить. Выдавали сборник воспоминаний Врачи на войне. Я написал о плен. И об этом… Оставляя о того предателя, не удержался от соблазна и написал, что его фамилия Софронов, хотя никакой уверенности в этом не было. Написал фамилию наобум, для большей документальности. И теперь должен расплачиваться за это. Сегодня ко мне подошла жена некоего настоящего майора авиации Софронова, она убеждена, что это был ее муж. Он воевал тоже на Донбассе. Пропал без вести… И я теперь чувствую себя последним негодяем. А больше всего меня поразило, что ту вдову не интересовало, был ли ее майор Софронов предателем, мог ли он им стать, или никогда бы не стал… ее интересовало только одно: действительно ли мы убили его… или, может, я ошибаюсь. Когда я сказал, что не ошибаюсь, она ушла, посмотрев на меня, как на убийцу.

Валентина слушала его очень внимательно. Ему вдруг захотелось пальцами коснуться ее щеки — там, где кожа нежная, — к уху, а затем провести пальцем по шершавым губам. Это было такое сильное желание, что он, торопясь, достал еще одну сигарету, чтобы куда деть руки. Он заметил у Валентины смешную привычку: когда на ее лоб приходило прядь волос, она смешно, совсем по-детски, прикусывала губу и сдувала прядь со лба.

— Простите, — сказал Костюк. — Я со своими невеселыми воспоминаниями.Война вас не интересует, не правда ли? 

— Я не помню войну, — ответила она. — Помню только салют Победы.

Он подумал, что посвятил ее в такую вещь, которую рассказывают только людям, с которыми наверняка никогда больше не встретятся. И ему стало грустно. 

— Как вам понравилась Рига? — Спросил. 

— Города я почти не видела. Летом, наверное, здесь красиво. 

— Были в командировке? 

— Нет, — ответила она. Ответила неохотно, и он решил больше ни о чем не спрашивать, потому что сам этого не любил, а теперь полез к ней с вопросами. Надо было возвращаться в купе.

— Я развелась, — сказала она. — Теперь мне вернули девичьи мечты, девичью невинность и девичью честь. И пять лет жизни. Простите, это тоже не очень веселая тема.

— Простите, я не должен был спрашивать ...

— Нет, нет. Это так естественно… Люди сначала любят друг друга, а потом разводятся. Холодно…Они вернулись в купе, которое показалось им теплым и уютным. Разговор в коридоре будто сблизил их. Сели внизу. Костюк уселся у окна за столиком, здесь было холоднее, а Валентина прижалась у двери. Костюк с шорохом поднял дерматиновый заслонку. 

— Как хорошо, — сказал, — что у нас мужчины и женщины ездят в совместных купе. Если бы мы были в Польше, мы бы с вами не познакомились.

212